Тайна


Дверь обитая чем-то мягким. Бабушка открывает дверь, и мальчик входит с мамой в квартиру, пахнущую старыми духами и супом, снимает куртку и отдаёт её маме, потому что не может дотянуться до крючка вешалки. Идёт в комнату и открывает нижний шкаф серванта, где лежат машинки. Шум воды в ванне, мальчик бежит туда, чтобы мама, не выключая и не настраивая заново температуру воды, помыла ему руки. Возвращается в комнату, пересекает её по диагонали и останавливается на пороге балкона. Пробует ногой холодный пол, но не решается войти. Там деревянные опасные окна, оставляющие занозы в пальцах. В окнах видно двор и людей, переступающих огромные лужи на тропинке, ведущей в обход детского садика. Тропинка ведёт наискосок через неосвещённый пустырь, и фигуры быстро растворяются в темноте, но появляются снова уже маленькие под фонарём на углу пятиэтажного дома и школьного футбольного поля. На балконе стоят банки, а на бабушкин день рождения стоял торт. Мальчику нельзя стоять на балконе, он спрыгивает замерзающими ногами с высокого порога балкона и смотрит на своё тройное отражение в трюмо. Скручиваясь, выворачивая до боли в шеи голову, пытается увидеть свой затылок. Берётся за левую створку зеркала и направляет так, что видно коридор, а в зеркале коридора - маму и бабушку, и швейную машинку, стоящую у окна. Возвращает створку на прежнее место, и сверху падает черный испанский веер с картинкой, опрокидывая пару фарфоровых танцоров. Мальчик сжимается от неожиданности и страха, но ничто не сломалось. Оставляет лежать веер на полу, потому что до верха зеркала не дотянуться. Красная машинка самая красивая, а полицейская - самая настоящая, её показывают в фильмах по телевизору, и за рулём всегда хорошие люди, поэтому полицейская машинка будет главным героем погони и быстро настигнет джип, у которого отвалилось одно колесо, и теперь его бампер застревает в узорах ковра. Папа тоже хочет купить себе джип, поэтому джип и полицейская машинка будут гоняться за самой некрасивой. Можно играть в машинки, а можно достать солдатиков, и лучше послушать разговор на кухне, дождаться, когда зашумит чайник, и никто не услышит открывающийся сервант. Стеклянная и тяжёлая пиала с конфетами стоит на верхней полке, поэтому не видно, лежат ли в ней «Бал» и «Тёмная ночь» или только грильяж. Он твёрдый и немного горький - странная конфета. Посуда предательски дребезжит на стеклянных полках. С тумбочки, накрытой белой узорчатой салфеткой, за мальчиком наблюдают телевизор, Ленин и Пушкин. А бабушкин брат смотрит с фотографии, висящей под самым потолком прямо над часами.



Но это не дядя Толя, а поэт Владимир Маяковский. После обеда с апельсиновым чаем бабушка даст прилечь на диван и подремать. Сон будет подходить незаметно и стремительно, как зимние сумерки, в которых изнутри горящие маршрутки стоят 15 рублей, и в них так волнительно встречать кого-то из школы. Дома придётся ещё делать физику и английский, а завтра возвращаться из школы в декабрьской темноте и погружаться в атмосферу песен, записанных лучшим другом на компакт-диск, и чувствовать спиной взгляды старшеклассников. Конечно, они не будут смотреть в окно, но, стоя в очереди на пересдачу контрольной, будут спрашивать про рождественский бал в актовом зале, про партнёра и цвет платья. Руки будут согреваться в карманах, болеть от долгого развешивания гирлянд и разноцветных снежинок под высоким потолком класса и пахнуть старой бесцветной серо-коричневой половой тряпкой, которой пришлось собирать всю выплеснувшуюся из ведра воду. Нога будет болеть от удара о ведро, оказавшиеся на пути за последней партой во время погони за подлецом со шваброй. Все засмеются, от шока и стыда застынут глаза и улыбка на лице, за которой прячутся брекеты. Завтра будет холодно, придётся надеть шапку, которая вечно мнёт волосы, и портит причёску, но в которой не мёрзнут уши, а звук в дешёвых наушниках не заглушает шум громыхающих машин и трамваев. Мама уже будет знать, что в дневнике две новые тройки, потому что ещё днём посмотрит журнал в учительской и, проходя мимо класса, остановится на мгновение и посмотрит с таким проникновенным укором и разоблачением, завернутым в её фирменное молчание, что даже старшеклассники, от которых пахнет мятной жвачкой, скрывающей запах дешёвых сигарет, быстро отвернувшись в тетради и тихо, но заметно засмеявшись, всё поймут, и станет страшно стыдно. В мамин взгляд проникнет и обвинение в стыде перед старшеклассниками, а не за две новые тройки. Автобус будет ехать медленно и подолгу собирать людей на остановках, в большом заднем окне, исцарапанном, с застывшими следами клея содранных реклам, под музыку, которую больше никто во всей школе не слушает, будут танцевать фары и светофоры, как на рождественском балу. На танец он не пригласит, конечно, но, может, они вместе сфотографируются на память. Прямо за входной дверью будет сверкать безукоризненно намытый пол, от чего ожидание объяснительного разговора будет ещё более давящим. В коридоре ароматом свежих маминых котлет, самых вкусных на свете, застынет напряжение. не оставляя следов на полу, придётся уйти в свою комнату и ждать ужина, но это заранее проигрышная тактика, потому что придёт уставший папа, и тогда разговор о тройках затронет и неправильно проведённые выходные и полуночное сидение в компьютере. Уже на каникулах придётся доставать литературу, зато можно будет прийти в школу в новых джинсах. По тёмным пустым коридорам и рекреациям будет гулять шум бальных платьев и кринолинов, стучать каблуки, и можно будет незамеченной надышать на окно, чтобы в выведенном на стекле мужском имени смотреть на падающий снег в свете фонарей.



Он не мог вспомнить ни её имени, ни при каких обстоятельствах познакомились, поэтому чувство сонной вины прошло быстро, и когда вышел из душа, не мог вспомнить, что происходило. Остался только след стыда и разочарования, какой оставляет сон, в котором уже взрослому мужчине снилась одна из бывших возлюбленных, давно забытых, иногда всплывающих какой-нибудь фотографией в социальных сетях. После таких снов всегда срабатывало поспать ещё: следующий сон перебивал предыдущий, и тяжесть в груди и неопределённость в голове если не уходили, то ослабевали, и для восстановления хватало быть особенно, но незаметно нежным и заботливым. Он не рассказывал ей о том, кто в его жизни был до неё, описывая лишь события и места этих событий, и в её прошлое старался не лезть, зная, что никому это знание о личной жизни до не сделает приятно, но может больно ранить и всё разрушить, как это было прежде. Он был благодарен за то, что она лишнего не спрашивает и аккуратно, будто специально, обходит всё, что связано у него со стыдом за воспоминания, за необдуманные поступки, за непонимание, какое волшебство рождалось между ними. Поставив флакон с пеной для бриться на стеклянную полку под зеркалом, он не рассчитал силы - полка обрушилась в раковину и чудом не разбилась. В детстве ребёнком в свитере с молнией на воротнике и синих джинсах он доставал конфеты в бабушкином серванте, и, глядя на проступающую из-под пены щетину, представил, с каким грохотом обвалились бы полки с посудой и фотографиями. Озноб мгновенно пробежал по телу, он вздрогнул и съёжился, достал фен и стал дуть на себя тёплым воздухом, хотя окно на кухне оставалось приоткрытым, и из него с холодным воздухом проникал в квартиру и заполнял её шум машин во дворе, хлопающие их двери, шаги, сопровождаемые шуршанием полиэтиленовых пакетов. Шаги расходились в стороны и глохли в арках подворотни. Непривычно резал слух дребезжащий сороковой трамвай, и облака в безветрии неслись по небу, ускоряя время, приближая осенние сумерки. Резко наступил вечер, темнота над фонарями стала необычно мрачной, а в промежутках между домов вот-вот могла промелькнуть таинственная фигура. Стоя на остановке, где автобусы выгружали и загружали в себя толпы людей, расходившихся в разные стороны жить свои непродуманные жизни в загорающихся окнах, он пристально смотрел на двухэтажный дом, мимо которого проходил не реже, чем раз в неделю, но никогда его не замечал. Не обращал внимание, что дом всего в два этажа, хотя вокруг не меньше четырёх, а потолоки в нём такие высокие, как новгородские небо, что лампочка на лестнице висит на длинном шнурке. Неожиданно он поймал себя на ощущении, которым было наполнено всё его детство, проведённое на краю мира, где по ночам за окном было слышно, как сходятся и расходятся рельсы и глухо бьются друг о друга вагоны. Изредка с гулом пролетали фары, оставляя за собой облака дыма и снега в замёрзшем воздухе безлюдного проспекта. В детстве его волновало, кто мчится посреди ночи, а тут взволновала лампочка под высоченным потолком квартиры, в которой тоже кто-то живёт, судя по раме на стене, уже не меньше века. Этот дом напомнил ему небольшие немецкой постройки дома за поликлиникой на той улице, где жила бабушка, куда он ходил с родителями в новогодние праздники в гости, но уже не мог вспомнить к кому. Подходя к дому, он обратил внимание, что все коты во дворе лежат на капотах машин. «Тебе не показалось, что сегодня что-то поменялось? В воздухе, во всём», - спросил он, снимая с себя пальто, но ответа не последовало. «Наверное, она спит».



Она спит всё время, и родители на неё за это ругаются, а на даче все смеются, потому что просыпается обычно к ужину. Приходит из школы и, не раздеваясь, падает на диван лицом вниз, закрывает лоб рукой и дышит в локоть, чтобы в этой пещере с каждым выдохом становилось всё меньше кислорода и она быстрее проваливалась в дремоту. Первыми тяжелеют ноги, потом грудь, голова наполняется туманом, и тяжёлые мысли наполовину прожитого дня становятся ещё тяжелее. Хорошо, что никто её не видит - даже ей самой неловко, что в надвигающемся беспамятстве в уголке рта скапливается слюна. Ей снится экскурсионный автобус, везущий их в неведомую рань по пустому городу, и учительница требует смотреть по сторонам, но лоб словно прилип и больно давит в спинку кресла, от которого невозможно оттолкнуться рукой, потому что рука не поднимается. Мама зовёт есть суп, пятнадцать минут пролетают в дремоте так быстро, что она едва её замечает. Рука затекла, и в кисти колет, голова такая тяжела, что шея еле удерживает её над тарелкой, в которой бряцает ложка об края, а грудь до сих пор так сдавлена, что невозможно продышаться. И будь сейчас весна, и опьяняющий запах мог бы взбодрить, но январь почему-то гораздо темнее декабря, и когда она выходит на английский, солнце уже выжигает оранжевым небо за теми дворами, где школа. Облако пара налипает инеем на амбразуре капюшона, зима, начавшаяся в ещё в ноябре, добралась до своего апогея, и хруст снега под ногами теперь очевидно раздражает, хотя совсем недавно ласкал слух. Дорога на английский идёт вниз по улице, через шоссе и трамвайные пути, через пустырь под ЛЭПом, сквозь здание техникума, а потом сворачивает налево вдоль проспекта. После поворота, обычно перед светофором, на радио начинается дневная четырёх-часовая передача. Ведущий аллегориями анонсирует песни, которые будут звучать в течение часа, и которы она никогда не слушает, потому что после рекламы уже заходит в парадную и поднимается на десятый этаж. Пока она ждёт сигнала домофона, её догоняет смуглая девушка с убранными в хвост кудряшками и её старшая сестра с ровным лицом и большими, но аккуратными губами. Они совсем не похожи друг на друга, странно, что они называю себя сёстрами. Заходя в квартиру, она первым делом смотрит на обувь уже пришедших и с волнением отмечает, что парень с длинными светлыми волосами, немного вздёрнутым носом и в футболке с изображением обложки музыкального альбома финской симфонично-метал-группы уже здесь. Он ей нравится, и она, кажется, ему тоже, но он всеми силами старается это скрыть, а она всем видом показать. Мальчик этот живёт в другой части города, очевидно, около часа тратит на дорогу в одну только сторону, странно, что на английский он ездит именно сюда. Они прощаются на остановке, с которой он прыгает в троллейбус. Идёт снег, ветер задувает его прямо в лицо в капюшоне, у мусорных контейнеров стоят тощие, совсем облысевшие ёлки, но в каждом доме есть, по крайней мере, одно окно, мигающее новогодней гирляндой. Внутри грустно, приходится слушать одну и ту же песню, медленную, всего на пяти нотах, но такую подходящую настроению. Не всегда получается нащупать в кармане нужную кнопку на плеере, но если достать его из кармана, то он может сесть, а пальцы - быстро замёрзнуть.