Мелодия простая. Мелодия звучит всегда. Гитара, труба, ксилофон, ударные, бас. Запись, сделанная на диктофон на концерте в Филармонии, звук соответствующий. Я услышал её впервые заснеженным декабрём дветысячи-поди-сосчитать-какого года. Лет десять назад. Зима неверных решений и определяющих встреч. Снег выпадал в чёрно-белую фотографию, строя баррикады пешеходам. На ту пору выпало очень много красочных, гирляндных событий. В тот год брат женился, поэтому всё и выглядело в расфокусе: все светофоры, все витрины магазинов и тёплые окна кафе превращались в разноцветные круги и пятна по фонам. Всё медленно готовилось к новому году, семья готовилась к большому событию. Но в памяти одни чёрно-белые фотографии. Чернеющие смазанные дети. Россыпи чёрных жемчужин, вспорхнувших, встревоженных беготнёй детей. Из магмы высеченный поэт на площади Искусств присматривает за детьми и птицами. Серые лица, чернеющие деревья. Я высматривал её на лестнице музыкальной школы на Думской. Избитая годами лестница, шумный лифт, а на последнем этаже за черными линиями оконной решётки грязное стекло, запечатлевшее купол Казанского и косые крыши, соскальзывающие в канал. Декабрь был густой.


Слышны голоса в зале. После отыгравшей вступительные аккорды гитары разбивается по мелодии ксилофон. Нетемнеющие финские ночи. Я бегал по пыльным дорогам перед сном, собирая на обратном пути маме дикие цветы оттенков неба. Неба неконтрастного, тонального, с мягкими переходами по всему диапазону спектра. Прошло года два, что-то окончательно не срослось, что-то отвалилось, как пластырь на ранке. Прохладный запах леса, выдуваемого последними взмахами ветра с бескрайнего озёрного простора. Холодные струйки свежести в ударах ксилофона. Дробь ливня по крыше грохочущей первой машины, чей пластмассовый запах навсегда остался первою любовью. Это тогда казалось, что всё временно. А первая любовь навсегда. Мелодия никогда не заканчивалась.


Пауза. Вступает труба. Долгим выдохом лет. Снова зима, ещё более густая. Ничего не было кроме снега. Тяжёлый, плотный, жаркий воздух автомобильной печи в пробке на въезде в город. Самолёт задержали из-за снегопадов, все вокруг скользили на нервах друг друга. Лужи на полу маршрутки, а на окнах распускаются цветы художников, выехавших во Францию на пленэр. Кажется, мы встречали конец света или чей-то день рождения. Внутри всё настолько опустело, и вот-вот что-то должно было ворваться внутрь, осветить январским солнцем, поманить в будущее, завораживающее своим скептическим разрезом глаз. Но друзья куда-то разъехались, кафе закрылись, пустые дороги, закрученные в медь трубы. Наворачиваю круги вокруг Невы. Заснеженное, томное, тоскливое, но такое тёплое одиночество никогда не начинавшей звучать мелодии.


Глухие удары барабанов отсчитывают циклы перерождающихся вселенных, рефрен аккордов находит нас всегда в одних и тех же местах нашей биографии, то ли написанной заранее и наверняка, то ли не придуманной вовсе. Высокие дома, между которыми я спешу домой из метро, упёрлись своими ладонями в жёлтые от городских фонарей облака. Облака летят порознь. Я порознь с собой, с ней, со всеми. Сколько лет я смотрю на эти облака, сколько слушаю её на повторе? Эта мелодия звучит всегда, даже тогда, когда я сам ещё не родился, когда я прахом растворяюсь в ветре. Мелодия звучит всегда.


Бас провожает последними нотами, стелится дорогой туда, где всегда встречает гитара, однажды записывающаяся в Филармонии на диктофон. В зале слышны голоса.

... я знаю на вкус ту жаренную картошку со стаканом парного молока. И жаркий вечер. И родители должны приехать на выходных. В пятницу случится чудо. Мы бежим с младшим братом троюродным по пыльной дороге, заметая ветками следы. Пыль клубится. Солнце нанизывает её на свои лучи. Я не видел город уже месяц, а Якубович в телевизоре - это прямая линия с большим миром, где есть всё.

Наш дом последний в деревне. Мимо только рыбацкие машины проезжают с устья, приглушая на время гам жаб, кузнечиков и птиц. У противоположного берега грохнула хвостом щука.

Через месяц меня увезут сюда, к другой бабушке, в ленинградской область, где я сейчас изолируюсь. Мы будем сидеть с Мишкой на брёвнах полтора месяца, не слезая с них. Кажется, мы просто постоянно болтали. Постоянно. Он потом уедет, когда нам будет по 12 лет. И я увижу его после только раз, а потом всё. Где он сейчас? Тут большое озеро, и мы с мамой будем ходить на пляж в жаркий день. А на выходных поедем всеми семьями на Гусиное или Отрадное озеро. Пропахнем костром и будем слушать музыку из синей шестёрки. Потом будет осень, мы будем приезжать сюда на выходные, и не будет ничего таинственнее, чем оставляемое нами пространство дачи в тёмном дождливом состоянии сентября.

Сегодня какой-то день такой, еле-еле день. Всё как-то еле-еле. Зазвенел переход на станции, и я, облокотившись на перила, стал наблюдать, как приближается состав, затем провозит мимо меня вагоны и исчезает за поворотом. Это было увлекательно, спокойно и просто. Кажется, я начинаю синхронизироваться с пространством и иначе ощущать в нём процессы и время. Спустился к озеру и настелил своё внимание на его плоскость и тишину вокруг. И успокаивался, успокаивался, всем своим невидимым телом переливаясь с лёгкой, неторопливой рябью воды.

Мой друг говорит, что хороший текст - это путешествие. Я путешествую.

Истории, что ты рассказываешь именно с тобой и должны были происходить. Именно так, именно такие. Без усилий вижу тебя в центре всех сюжетов и состояний, будто нахожу что-то и, да, именно это и должно быть здесь. Очень гармонично, естественно. Это не про предсказуемость, а про правильность собираемого пазла. И про радость от того, что деталька нашла своё место.

Волшебная палочка сделала оборот, и ты летишь своей жизнью в искрящейся ленте множества звёздочек.

Смотрю в окно и понимаю, что этот закат стал родным. Что в июне он высверливает небо за куполом Елоховки, а в январе скатывается с диаграммы Сити, и так всегда - до и после меня. И бьются блэкауты об открытую створку, комната пахнет одним лишь запахом, который тоже на всегда родной. И будоражащий по ночам холодильник, исполняющий сюиту из дребезжания морозилки и протяжной ноты трубы. По ночам за окном всегда крики и ссоры, будь то зима или лето. Стоят у окна цветы в вазе. Наверно. При мне стояли. За окном остановилось такси, открылась дверь. Стены сообщают, что движется лифт. Замок первой двери. Шаги. Звучит из прихожей дверь. Как это знакомо, как это будто из другой жизни. Небо разлиновано проводами. Смотрю в родное окно, которое больше не моё, или для которого я - не свой. Греюсь цифровым теплом заката, освещающего лицо экраном смартфона. Нас связывают невидимые линии воспоминаний, мы окутаны социальной сетью, из которой лучи солнца вылавливают истории, эпизоды, мгновения. Смотрю в окно и его благодарю.

Жаркое лето 2010-ого. Почему-то песня «Не жалей о них» группы Муха. Подошвы прилипали к асфальту, пока мы фехтовали микрофоном с прохожими на пешеходной линии ВО. Летняя практика на журфаке. Я тогда впервые встал за камеру. Снимал преимущественно девушек, блестящих росой душного дня. Тогда начался долгий путь, увенчавшийся дипломом Московской Школы Кино за операторскую работу. Между этими днями девять с половиной лет.


Жара была невероятная. Мы забегали с Ромкой в бары исключительно на ноль-тридцать-три сидра. Пуля свежести. На день рождения я подарил ему скрипку, написав на ней: Viva la libertad! Viva la revolution! Задыхаясь в выжженом машинами воздухе, между спасительными пивными вечерами на бескрайних просторах спального района я вырывался в свежесть дачи, где июльский воздух лечил от всех тревог. Час езды в запотевшем тамбуре. Прижимаясь к обезболивающему стеклу дверей на той стороне вагона, где чаще выпадают остановки на пару глотков воздуха, я читал «Гертруду» Германа Гессе, а в наушниках по петле восьмёрки крутилась песня, так и оставшаяся со мной, вросшая в меня. Композиция Fox in its hole хьюстонского «тома уэйтса в юбке» Jolie Holland. Это был отдельный мир, оживавший в пригородных электричках. Мир, склеенный мокрыми телами спасающихся за город людей. А за плоскостью звука разыгрывалась трагедия любви, а любая трагедия любви знакома будто с рождения. Одно из самых ярких впечатлений, пережитых мной.


Через девять лет, бредя по пересечёнке записей, хранимых стопкой незаконченных блокнотов, я нашёл проросшее зерно. Поливая его и ухаживая, закрытыми глазами направляя объектив камеры на одинокий силуэт, я вырастил идею уже под другую музыку. Под Элегию, соч. 24 Габриеля Форе в исполнении Олега Ведерникова и Алексея Гариболя. А песня про лису в своей норе стала лейтмотивом другой истории, которая вьётся день ото дня, каждое здесь-и-сейчас.


Кстати, вчера у меня начала прорастать роза.

Солнце просвечивает пролетающий мимо голый лес, время от времени падая за насыпь вдоль железной дороги. И нет никаких сомнений, что вот прямо сейчас нет ничего важнее этого вида за окном поезда. Либо смотришь в него, жадно, не привязываясь ни к одной форме, являющей себя взгляду лишь на мгновение, либо не живёшь вовсе.

Поезд, такой красивый и с большими окнами, звучащий как импортное кино, мчится так же быстро, как и время. Сел в него в без полгода двадцать пять, а выхожу уже в почти тридцать. Плацкартные полки коротки, и на них не помещается самомнение, а это кресло у окна всегда не по карману.

Где-то за Тверью приходит ощущение, будто всё это не моё, что я украл и билет на поезд, и клетчатую рубашку, и задумчивый взгляд, отвлекающийся от книги на позолочённый солнцем старый автомобиль, ползущий через заснеженное поле. Я прячусь в экран телефона от сотрудников службы безопасности на транспорте, которые точно знают правду, которые разоблачат меня в глазах друзей, родных, в её глазах. И наказанием мне будет знание, что это был последний раз.


Следы деревень. Призраки депо среди скрюченных ревматизмом кранов. Будто бы есть жизнь истинная и нет, и только у этого окна, в котором с приходом сумерек начинает угадываться моё отражение, становится очевидно, что выбрать из двух невозможно, но можно сделать вид до следующей остановки.


Говорят, можно купить такой билет, который позволяет сойти с поезда в любом месте. Я бы сошёл на мосту между высокими новгородскими берегами и по реке дошёл бы до места, где всегда пахнет печью и детством. Пришёл бы стариком, которому остаётся только смотреть в прошлое, как смотрят в окно поезда.

Солнце село. Снег синеет и стремится слиться с небом в одном тоне. Если повезёт дотянуть до Обводного канала, то смогу уйти незамеченным.

Разбирая коробки в старом домике, где три десятилетия назад собиралась папина ветвь моей семьи за обеденным столом, когда ещё не было ни у кого своей кухни, в одной из них нашёл две портативные колонки. Музыка неожиданно оказалась с русскими словами, хотя я точно знал, что на английском она про пустой космический скафандр. Но пришёл мой брат и недавно почивший родственник, полный сил и бодрости. Я поприветствовал его, радуясь его решению то ли не умирать, то ли воскреснуть. На его плечах держался быт всего нашего новгородского поместья. Брат увёл меня на улицу, которая перестала быть деревенским двором, но была Ленинским проспектом. Там есть спуск в метро, и я достал фотоаппарат сделать удачный снимок в переходе, но набежали люди, и пришлось уйти. Зашёл в комнату, где за стеклянной стеной отец держал на руках дочку, а солнце светило на них откуда-то сбоку. Но света по-прежнему не хватало. И пока солнце заглядывало в комнату за стеклом всё больше, она превратилась в площадь, многолюдную, и по переднему плану стояла группа людей, всем известных, они не двигались, и на длинной выдержке оказались в бурлящем море голов и плеч. Я окрикнул их, чтобы привлечь внимание. Но фотоаппарат заклинило, и я не мог сделать тот самый снимок, а набежавшие люди вокруг, превратив комнату в амфитеатр, снимали на телефон тот самый мой кадр. Я заплакал. Я давно не плакал во сне. Горько. От обиды. Лекция закончилась, и убрав свои смартфоны в карманы, люди разошлись. Я спустился по ступенькам и вышел на улицу, где ко мне подбежала девушка и с заигрывающими глазами спросила, нет ли у меня загородного дома, куда мы могли бы поехать сегодня вечером, чтобы она провела практические работы по курсу реставрации балясин. На улице недавно прошёл дождь, было свежо и сыро. Я посмотрел на неё и попросил от меня отстать. И зашагал быстро в направлении от стен университета, удаляясь вдаль. Девушка растерянная и рассерженная осталась на месте и в спину произнесла мне, что молодой человек не может так говорить. Глаза мои были сухими. Или сон был давно, или когда плачешь во сне, не плачешь наяву.